Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

— Можешь остаться снаружи, капитан. Приди, если я позову.

Главный головорез отсалютовал, холодные синие глаза блеснули под покрытым шрамами лбом.

— Прошу прощения. Но Императрица велела нам сопровождать вас всегда, маркиз.

Он усмехнулся при этих словах, глянув на юного Дарио.

— Что ж. Тогда покончим с этим, не так ли?

Рабы вошли первыми, тяжёлая поступь в лад, горящие факелы в кулаках. Жан-Франсуа последовал медленно, глаза на тьме впереди. Он видел её, разворачивающуюся из сумрака, точно некий змей. И, опустившись в своё кресло, силясь не морщиться, когда скрещивал ноги, он встретил её чёрные как чернила глаза.

— Доброутро, мадемуазель Кастия.

— Светлой зари, маркиз.

Селин опустилась в безупречный реверанс, красный сюртук прошелестел. Лицо её было бледно в сумраке, плети длинных чёрных волос обрамляли её малую, но совершенную улыбку.

— Ты выглядишь нездоровым.

Жан-Франсуа поднял свой том со стола, осторожно положил его на колени.

— Уверяю вас, мадемуазель, я в наилучшем здравии.

— Считай, мы успокоены.

Подняв бутылку, Дарио наполнил его кубок, и запах ещё тёплой крови поцеловал воздух. Селин содрогнулась, иссохший язык скользнул по пепельным губам. Но её чёрный взор скользнул к рабам на берегу, факелы в руках. Камень под её ногами всё ещё был скользок от лампового масла, её сюртук и сапоги теперь в пятнах.

— Новые лица, мы видим. Что сталось с Дэлфином и прочими?

Жан-Франсуа отпил крови, прочистил горло.

— Битва при Августине была окончена. Вечный Король отступил пред превращением юной Диор, ваш отряд был в безопасности. На время. Но после того, как вы узнали, что Олеандр Мудрый убит Императрицей Изабеллой, а Клинок Спасителя отдан вашему окаянному брату, — что случилось дальше?

— Окаянному?

Селин склонила голову на его тон, улыбка стала лукавой.

— Неужто мой дорогой Габриэль дурно себя вёл?

Кубок, брошенный его дрожащей рукой, пропел, ударившись о камень. Кровь брызнула, когда историк хлопнул по страницам своего тома, привстав с кресла с рыком.

— Ваш дорогой Габриэль оставил вас здесь, внизу, умирать. И если есть у вас желание, то, во имя всего, дайте вашему языку и дальше бродить без узды! Холод тяжко лежит на моих костях этой ночью, мадемуазель Кастия, и мало что обрадует меня больше, чем согреться над вашим пеплом!

— Он предал и тебя тоже.

Улыбка её угасла тогда, намёк на скорбь в черноте её глаз.

— Он в этом хорош, не так ли?

Жан-Франсуа выждал горстку ударов сердца, чтобы обуздать свой нрав, разгладив шёлк своего шейного платка. Белый мотылёк кружил вокруг химического шара, и он отмахнулся от него, потянувшись к бутылке и прижав её к губам. Кровь была достаточно тепла, чтобы изгнать его ярость, чтобы смыть остроту его боли. Он сглотнул, содрогнувшись, утешенный знанием, что наслаждение ещё можно сыскать в простейших вещах.

Опустив бутылку и облизнув губы, он вздохнул.

— Он в этом очень хорош.

— Теперь, быть может, ты понимаешь, отчего мы его ненавидим, маркиз.

Он поднял взор: глаза Лиат были прикованы к бутылке.

— Не желаете ли глоток? — услышал он свой голос.

Селин сглотнула тогда, едва подавив дрожь.

— Мы не откажемся.

Стекло блеснуло, брошенное через журчащую пропасть меж ними. Рука Последней Лиат двинулась стремительно, выхватив бутылку из воздуха. Дрожа, стоная, она прижала её к губам, и Жан-Франсуа смотрел на движение её горла, когда она глотала, долго и густо.

— Вы всё ещё не рассказали мне, что сталось с вашими ранами, мадемуазель. Как именно следы вашего убийства были сняты с вашей кожи.

Селин опустила бутылку, голова запрокинута, когда она содрогнулась. Целую вечность она сидела, лицо обращено к небесам, ресницы трепетали на щеках. Но наконец она опустила подбородок, пригвоздила его теми бездонными глазами.

И улыбнулась.

— Терпение, холоднокровка.

II

БЛИЖЕ К БОГУ

Семь недель минуло с Битвы при Августине — дней, каких тот осаждённый город и не чаял увидеть. Семь недель, за которые чинились разбитые валы, хоронились мёртвые сыны и дочери, обучались свежие солдаты. Семь недель празднования нашей победы над Несметным Легионом и той, что сделала её возможной. Но за то время серые снега начали падать с тёмных небес, река Бени медленно замерзала, зима подкрадывалась обратно к Элидэну.

Все мы знали, кто вернётся вместе с ней.

Был приеди, и в Cathédrale de Lumière служили мессу. Мы, разумеется, не могли присутствовать — из всех церквей Элидэна та земля была, быть может, святейшей, и к тому же Мёртвых не пускали бродить по Августину свободно. Мать Марин и я содержались как «гости» в западном крыле Château Impérial, под бдительными очами малого легиона инквизиторских войск. Но в тот день мы стояли у высокого окна, дивясь зрелищу внизу: десятки тысяч граждан Августина собрались в стуже, на укрытой снегом площади Рив-Кёра, пред величайшим домом Божьим, какой когда-либо был выстроен.

Тот собор был чудом, маркиз. Даже лишённые великолепия его убранства, мы не могли не ощутить себя ближе к Богу, просто глядя на него. Он вздымался по ту сторону величавой площади в сердце Августина — владыка восточного фланга, с Château Impérial на западе. Это был опус гения Альбрехта; всякий шпиль и аркбутан — гимн небесам. Основания его были из камня, но замысел его создателя был впустить как можно больше света Божьего. И оттого по большей части Cathédrale de Lumière был чудом, сотворённым не из камня, но из стекла.

Огромные окна, изображавшие сцены из Заветов, были расцвечены всеми цветами радуги, удерживаемые прекрасным плетением из цельного златостекла. Добытое в горных хребтах вокруг Лашаама и Раа, оно было редчайшим и драгоценнейшим материалом в империи, обыкновенно приберегаемым для objets d'art в домах высочайших. Но в своей столице Императоры Августин собрали его столько, что ум отказывался верить, и пустили на дом, достойный самого Всемогущего. Фигуры внутри были размыты даже для наших Мёртвых глаз, но сквозь стёкла мы могли различить крошечную фигуру в белом; самого Понтифика, что вёл мессу. Как всегда, имперский двор был в сборе, и хоть мы и не могли их видеть, мы знали, что Диор и Рейн сидят среди них.

Величавые усадебные здания обрамляли запруженную площадь, а в сердце её высилась статуя Максимилля, Седьмого Мученика, первого Императора Элидэна и патриарха дома Августин. Он был